Туманные твари небесные
обрызгали земли окрестные
огнем неслиянной любви.
С водой растительные ротики
сосут беспамятство эротики
и жадно сверлят плоть земли.
Под шелест ветра длится день
и, сдвинув листья набекрень,
кору деревья обнажают.
Жмурясь, небесные беженцы
в солнечном мареве нежатся,
ищут куда бы упасть.
Маргаритки белые
чувствами неспелыми
прячутся в траве.
Слово за слово потянут,
репку вытянут... Увянет
удивленье на земле.
Горячий луч в холодных струях
прозрачность у воды ворует
и поит пламенем траву.
Осыпаются пионы,
растворяются эоны
в пожелтевших лепестках.
Сок смородины - не кровь.
Ты ему не прекословь,
пусть рисует на груди.
Девочка слоновой кости
оживет и вряд ли спросит,
кто ей губы разомкнул.
Воздух шёлком лижет кожу.
Я постель не потревожу,
пусть сияет белизной.
Жизнь растворилась в синеве,
а в шевелящейся траве
кузнечик бешено стрекочет.
К сухим ногам песок не липнет,
но половица тихо скрипнет
и выдаст терпкость наготы.
Метемпсихозы бабочек,
метаморфозы бабушек
и коконы носков.
Качаются бёдра, толкая педали,
и талия движется, гибкостью жаля
катящийся велосипед.
Под камуфляжем на две трети,
спина прикосновенье встретит
изгибом нежной деревяшки.
Бледные кисти рябины,
неба почуяв глубины,
бредят созвездьями солнц.
Башку оторвали мухе,
брюшко оторвали мухе,
а муха хочет летать.
Муху погубили строки
о белом мячике рассудка,
оставленные на ночь на крыльце.
Горячий воздух неподвижен,
как звон журчалки. Девять вишен
звездой чернеют на столе.
Воздух колеблет мерцание листьев,
следующих за движением кисти,
нервно рисующей летний денёк.
Мошка играет со светом,
искрой чертя пируэты
на полотне ветерка.
Дружба - не дружба, пила - не пила,
посвисты рачьи да сажа бела
сказки геройской про наши дела.
Пирожка бы, творожка бы...
Голос гаснет, пламя слабо
бьётся, но... Свеча горит.
Прозрачная жара уснула,
не закрывая глаз. Два стула
синеют сквозь зрачок.
Перегрели молоко
и разлили высоко -
пусть на землю капает.
Строгие линии бёдер
забыли незыблемость вёдер
и коромысла станок.
Вжавшись в ковёр травы,
грудью вскормлю грибы
вещих и горьких снов.
Илья Пророк на колеснице
катал смешливую девицу,
и смех над лесом рокотал.
Автобус в рябину врос,
и заросли диких роз -
его дорога.
Обрезание смородины.
Руки бредят плодородием
чёрно-кислого огня.
Не сохнет, не мокнет, не стынет
под небом, затянутым тиной
сбежавших туманов лесных.
Чужие корни не накормят.
Свои же спросят: - Где покорность
закону праотцов?
Безденежье нежное -
море безбрежное...
Не укачай!
Радость простого решения
не искупит прегрешения
найденной истины.
Солнце жжёт глаза сквозь веки.
В небе растворились вехи
непроложенных дорог.
Звон цикады неподвижен.
Ворот, нежностью обижен,
расстегнуться не спешит.
Гибкие, длинные кости
ко мне не приходят в гости
в танце любви прогреметь.
Каменной бабы купальник
прячет открытые в спальне
двери степи.
Не смотри на край юбчонки,
эти ножки слишком тонки,
нелегко им свет скрывать.
Напоим мух живою кровью!
Да не ославит участь вдовью
тот, кто останется в живых.
Босиком по тёплой глине,
по зелёной, липкой тине
в лоно плотное воды.
Брызги света, капли лета,
молоком любви одета,
кожа льётся в тень травы.
Небу крови не хватило,
и холодное светило
падает за горизонт.
Земное в богине сгорело,
и мощное влажное тело
устало молитвам внимать.
Молочница молочная,
Венера крупноблочная
упругого литья.
Голоса живут за зеленью,
словно гул чужого племени
и пугая, и маня.
Струя холодного ветра
прозрачным телом коретры
деревья обволокла.
Восточный ветер, дух пожара.
Осы бессмысленное жало
растаять в дымке не даёт.
Воздух одежды теплее
в лёгких объятьях лелеет
девственную белизну.
Солнечный свет не разбудит
летнюю сказку о Будде,
выпившем невской воды.
Чтение стихов - зараза.
Не рифмуй, а сплюнь три раза
и хореем разотри.
Серо-пенными корзинами
катятся по небу синему
несозревшие дожди.
Членистоногая птица
в танце вечернем кружится,
свет отражая крылом.