Когда смотришь в объектив, видишь только свое отражение на черном фоне. У отражения нет прошлого. Его можно сделать таким, каким хочется - сейчас. И оно действительно будет таким, пока ты сам не изменишь его.
Но камера зафиксирует это отражение. Твой минутный каприз будет запечатлен навсегда, или до тех пор, пока будет существовать запись.
Но в камеру не глядят просто так, без повода. Съемка целенаправлена. Снимают передачу, а у нее есть тема, название. И это предопределяет условия, при которых ваше отражение может появиться в объективе.
Тема предполагает сюжет и набор персонажей. У каждого - своя функция, свои связи с другими. Все они взаимосвязаны и могут существовать только в пределах данного сюжета.
Начинается фильм. Именно фильм, художественный, игровой фильм, а не документальная телепередача. Одно это как бы отстраняет происходящее на экране от условий восприятия фильма и придает событиям характер отражения в объективе.
В пустой зал для репетиций, бывшую церковь, приходит старик, переписчик нот. Он смотрит в камеру, видит в объективе свое отражение и начинает вести себя так, как того требует его роль в данной телепередаче. Он еще смущается, он еще помнит жизнь вне этого зала, но отражение в объективе вытесняет его воспоминания, и он постепенно отождествляет себя с ним.
То же самое происходит с каждым музыкантом, когда он входит в зал для репетиций и видит направленный на него объектив телекамеры. Музыкантов много, телекамера не может держать в кадре сразу всех, и они тоже не могут постоянно видеть свое отражение в объективе и ведут себя, как обычные люди. Их инструменты пока как бы не имеют отношения к ним. Инструмент - это инструмент, предмет, не более того, а они люди.
И все же, когда объектив останавливается на ком-либо из них надолго, они вспоминают, что съемка посвящена оркестру и музыке и что их отражение в объективе должно быть связано с оркестром и музыкой. Каждый музыкант пытается сыграть свою роль, рассказать о своем инструменте, но человек изначально может говорить только о самом себе, и невольно собственные качества музыканта оказываются социальными качествами инструмента в оркестре. С каждым из музыкантов происходит то же, что и с переписчиком нот. Они подчиняются требованиям своего отражения и начинают подгонять свою жизнь под жизнь инструмента и наоборот.
Только дирижер отказывается пока смотреть в объектив, он занят - он проводит репетицию оркестра.
А жизнь людей - это жизнь человеческого общества, у которого есть свои правила, свои законы. Чтобы соблюдать законы и сохранять целостность человеческого общества, люди создали государство, оно охраняет человеческое общество. Роль государства в зале для репетиций играет профсоюз музыкантов, а роль законов - трудовое соглашение, определяющее, подобно воинскому уставу, отношения между музыкантами в процессе репетиции и игры.
И государство, и профсоюз созданы людьми, и поэтому могут сохранять свою руководящую роль лишь постольку, поскольку сами опираются на организуемых ими людей. Соблюдение законов или трудового соглашения становится, таким образом, единственным способом для государства или руководства профсоюза сохранить свое положение.
Как только репетиция оркестра подводит музыкантов к нарушению трудового соглашения, которое, казалось бы, было бы оправдано с точки зрения музыки, профсоюз из чувства самосохранения останавливает репетицию и выключает тем самым действие законов человеческого общества, в данном случае профсоюза.
До перерыва сохраняется самоощущение людей-музыкантов, затем, во время съемок в толпе, они все вместе увидели свои отражения в объективе. Граница между жизнью людей и жизнью оркестра растворилась, но действие закона, управляющего жизнью людей, приостановлено - трудовое соглашение действует только во время репетиции. Люди оказались предоставлены сами себе и после перерыва взбунтовались по всем правилам большой бузы. И каждый музыкант-инструмент сыграл свою роль, даже фортепьяно, а точнее пианистка, как и ее инструмент, отдалась первому, кто приоткрыл крышку и задрал подол.
Музыканты и их инструменты слились воедино, человеческое, индивидуальное брало верх, разрушая целостность оркестра, которая существует лишь в музыке, в замкнутом пространстве зала для репетиции и музыкального произведения, в мире, где могут оставаться только "участники игры". Но стена зала была разрушена. Под обломками погибла ни в чем не повинная арфистка. Арфа осталась, ее слегка присыпало штукатуркой.
Разрушение стены разорвало границы зала для репетиций. В проломе открылся мир - внешний по отношению к музыке. Роли музыкантов на какое-то время забыты, и каждый инструмент-музыкант остался один на один с этим миром.
Качающийся в проломе строительный таран напомнил всем, откуда они сюда пришли. Но камера работала. Отражения в объективе требовали музыки, а огромное, круглое чудовище в проеме говорило, что каждый из них - человек и противостоит этому миру один.
Отражения требовали музыки, а музыку мог дать только оркестр. Дирижер взял в руку палочку, и оркестр заиграл, но заиграл странно, с какой-то щемящей беспомощностью, с надрывной неумелостью и ностальгической тоской по идеальной гармонии, по слиянию в общей музыке.
А дирижер (conductor, leader, maestro, fuhrer) остановил оркестр и обрушился на него с полуразоблачительной, полупоучающей речью, мешая итальянские и немецкие слова.
А выключить камеру было некому.